Наступало утро. На окнах мороз вырисовывает разные фигурки: вот та похожа на медведя, а эта на Васькиного кота Пушка. На улице все трещало, а в избе топилась печь, за которой готовила мать ужин.
Я привстал с кровати и начал пальцами растапливать лед на окнах. Мои пальцы очень замерзли, но сквозь узкую щель уже виднелись зимние лучи солнца, от которых как-то радостней и веселее становилось на душе.
Тут мать увидела, как я проснулся и окликнула:
- Давай, одевайся! Завтрак уже на столе!
Я быстро оделся и побежал на кухню. Там уже стояла большая тарелка с молочной рисовой кашей по-деревенски. Я уселся, но мать на меня заругалась:
- А ты молился?
- Вот, я дурья голова!
И принялся перед иконами вместе с матерью молиться!
Мы помолились и стали есть.
Мы всегда ели молча. Помню, слова матери, что когда ты ешь, то должен молчать. И я молчал изо всех сил.
Ну, вот мы и поели. Я хотел бежать уже к Ваське, но вспомнил, что послезавтра начинается Филиппов пост. Я уже задумался о приближающем Рождестве, но больше всего меня волновала вечерняя исповедь.
Меня мама еще неделю назад предупредила, что скоро будет моя первая исповедь, так как мне уже семь лет. Я почему-то очень испугался, а мать сказала:
- Да ты не волнуйся, мы пойдем сначала к батюшке, он всем, кто первый раз пришел, расскажет, что такое исповедь и зачем она нужна. И вот когда мы пришли, я столько узнал, и столько перед моими глазами пролетело, что мне сильно хотелось закричать:
- Прости меня Господи, я самый грешный на свете!!!
Наступил вечер. На окнах опять мороз окаянный рисует картинки. А я тем временем пальцами пытаюсь растопить лед и рассмотреть, что делает Васька с дворовыми ребятами.
Васька заметил меня и крикнул:
- Чего сидишь дома, выходи! Тут сейчас такое будет…
Я почти уже загорелся выбежать во двор, как вспомнил, что сегодня моя первая исповедь!
Мать меня позвала собираться, и я пошел одевать валенки и шубу.
Только мы вышли из дома как меня охватил мороз, и мы быстро побежали в храм. Подбежав к храму, мы услышали колокола. Вся деревня созывалась на всенощную. И вот я вошел в храм. Купили свечи, и я принялся скорей их ставить.
На клиросе пели: «Господи помилуй!». И от этого меня брала дрожь.
Прошло немного времени, как вышел батюшка и позвал всех на исповедь.
Я почему-то опять жутко испугался и хотел уже рвануть даже без шубы домой. Но врезался лбом в своего соседа Митьку. А он мне сразу сказал:
- Чего испугался? Сейчас тебе батюшка надерет!
В ответ ему я только и смог сказать:
- Дурак ты, дурак, Митька! Батюшки не дерутся, они жалеют и молятся.
И тут меня осенило. Ведь и правда, батюшка-то меня жалеть будет и молиться о моих грехах. И я быстро кинулся в толпу людей, где уже началась исповедь.
Подошла моя очередь. Батюшка, очень мило мне улыбнулся и спросил:
- Ну что, готов?
- Готов.
- Тогда давай покаемся.
Я начал рассказывать, как один раз стянул у отца сигарету, чтобы попробовать. Хотя отец никогда не курил, но у него всегда в запасе для его рабочих была пачка. В итоге я и не попробовал ничего, потому что когда решился это сделать, на меня упала икона Серафима Саровского, и с нее очень грозно глядел на меня отец Серафим. После чего мне стало страшно, и я бросил сигарету. Потом рассказал, как Ваську обозвал рыжим чертом. А еще грубо разговаривал с матерью и не слушался ее. Моя исповедь шла часов шесть. Ну, это мне так казалось, потому что все выдавить из себя было не так просто. И вот закончилось. Батюшка меня покрестил и я отправился к матери. Подошла к концу и всенощная. Мы пошли домой.
На улице мороз только крепчал, а из под валенок хрустел снег, как рождественский пряник. Бабка Феодосия кричала соседки во всю улицу, что погреба надо накрывать, а то картошка перемерзнет.
Я шел радостный и счастливый, мне было тепло и очень легко. В этот момент мне казалось, что я как та снежинка, которая упала мне на варежку и блестит как звезда на небе.
Зашли домой. В избе натопленная печь в темноте светится, как огонек, который манит к себе.
Войдя в свою комнату, я счастливый и довольный закричал:
- Скоро пост! Филиппов пост!
Я привстал с кровати и начал пальцами растапливать лед на окнах. Мои пальцы очень замерзли, но сквозь узкую щель уже виднелись зимние лучи солнца, от которых как-то радостней и веселее становилось на душе.
Тут мать увидела, как я проснулся и окликнула:
- Давай, одевайся! Завтрак уже на столе!
Я быстро оделся и побежал на кухню. Там уже стояла большая тарелка с молочной рисовой кашей по-деревенски. Я уселся, но мать на меня заругалась:
- А ты молился?
- Вот, я дурья голова!
И принялся перед иконами вместе с матерью молиться!
Мы помолились и стали есть.
Мы всегда ели молча. Помню, слова матери, что когда ты ешь, то должен молчать. И я молчал изо всех сил.
Ну, вот мы и поели. Я хотел бежать уже к Ваське, но вспомнил, что послезавтра начинается Филиппов пост. Я уже задумался о приближающем Рождестве, но больше всего меня волновала вечерняя исповедь.
Меня мама еще неделю назад предупредила, что скоро будет моя первая исповедь, так как мне уже семь лет. Я почему-то очень испугался, а мать сказала:
- Да ты не волнуйся, мы пойдем сначала к батюшке, он всем, кто первый раз пришел, расскажет, что такое исповедь и зачем она нужна. И вот когда мы пришли, я столько узнал, и столько перед моими глазами пролетело, что мне сильно хотелось закричать:
- Прости меня Господи, я самый грешный на свете!!!
Наступил вечер. На окнах опять мороз окаянный рисует картинки. А я тем временем пальцами пытаюсь растопить лед и рассмотреть, что делает Васька с дворовыми ребятами.
Васька заметил меня и крикнул:
- Чего сидишь дома, выходи! Тут сейчас такое будет…
Я почти уже загорелся выбежать во двор, как вспомнил, что сегодня моя первая исповедь!
Мать меня позвала собираться, и я пошел одевать валенки и шубу.
Только мы вышли из дома как меня охватил мороз, и мы быстро побежали в храм. Подбежав к храму, мы услышали колокола. Вся деревня созывалась на всенощную. И вот я вошел в храм. Купили свечи, и я принялся скорей их ставить.
На клиросе пели: «Господи помилуй!». И от этого меня брала дрожь.
Прошло немного времени, как вышел батюшка и позвал всех на исповедь.
Я почему-то опять жутко испугался и хотел уже рвануть даже без шубы домой. Но врезался лбом в своего соседа Митьку. А он мне сразу сказал:
- Чего испугался? Сейчас тебе батюшка надерет!
В ответ ему я только и смог сказать:
- Дурак ты, дурак, Митька! Батюшки не дерутся, они жалеют и молятся.
И тут меня осенило. Ведь и правда, батюшка-то меня жалеть будет и молиться о моих грехах. И я быстро кинулся в толпу людей, где уже началась исповедь.
Подошла моя очередь. Батюшка, очень мило мне улыбнулся и спросил:
- Ну что, готов?
- Готов.
- Тогда давай покаемся.
Я начал рассказывать, как один раз стянул у отца сигарету, чтобы попробовать. Хотя отец никогда не курил, но у него всегда в запасе для его рабочих была пачка. В итоге я и не попробовал ничего, потому что когда решился это сделать, на меня упала икона Серафима Саровского, и с нее очень грозно глядел на меня отец Серафим. После чего мне стало страшно, и я бросил сигарету. Потом рассказал, как Ваську обозвал рыжим чертом. А еще грубо разговаривал с матерью и не слушался ее. Моя исповедь шла часов шесть. Ну, это мне так казалось, потому что все выдавить из себя было не так просто. И вот закончилось. Батюшка меня покрестил и я отправился к матери. Подошла к концу и всенощная. Мы пошли домой.
На улице мороз только крепчал, а из под валенок хрустел снег, как рождественский пряник. Бабка Феодосия кричала соседки во всю улицу, что погреба надо накрывать, а то картошка перемерзнет.
Я шел радостный и счастливый, мне было тепло и очень легко. В этот момент мне казалось, что я как та снежинка, которая упала мне на варежку и блестит как звезда на небе.
Зашли домой. В избе натопленная печь в темноте светится, как огонек, который манит к себе.
Войдя в свою комнату, я счастливый и довольный закричал:
- Скоро пост! Филиппов пост!
29.10.2011
